Читать книгу - "История римских императоров от Августа до Константина. Том 8. Кризис III века - Жан-Батист Кревье"

но и великодушный, всегда устранялся от личной выгоды. Он брал себе только оружие, пренебрегая всем, что было лишь богатым и ценным. Солдатам пришлось чуть ли не силой заставить его принять коня, отнятого у мавров, который походил на лошадей наших татар – малорослого, невзрачного, но отличного и неутомимого скакуна, способного проходить более тридцати лье в день и продолжать так восемь-десять дней подряд. Проб, отказываясь принять его, сначала сказал, что такой конь больше подходит беглецу, чем храбрецу. Но вся армия единодушно настаивала с такой горячностью, что в конце концов он уступил.

Такие благородные чувства и столь достойное применение военной власти вполне могли снискать Пробу любовь войск. Но, с другой стороны, он ни в чем им не потворствовал. Будучи сам необычайно трудолюбивым, он приучал их к непрерывным работам. Он никогда не позволял солдатам бездельничать и говорил, что не следует даром кормить их хлебом, который дает им республика. Поэтому, когда не было войны, он занимал войска общественными работами: осушал болота, превращая их в пахотные земли, улучшал судоходство на реках, строил мосты, храмы, портики. Он вел себя так и как частное лицо, и как император, и долгое время это ему удавалось. Но в конце концов это озлобило против него умы, превратило любовь в ненависть и стоило ему жизни, как мы увидим, за то, что он попытался сломить тогда уже неукротимую грубость военных.

Из всего этого видно, что Пробу ничто не мешало стать совершенным воином и полководцем. И действительно, все государи, под чьим началом он служил, давали ему самые лестные отзывы. Я уже приводил мнение Валериана, при котором он впервые проявил себя. Галлиен, хотя и был лишен всяких добродетелей, тем не менее отдавал должное доблести Проба и в одном из сохранившихся писем заявлял, что считает этого превосходного офицера вторым отцом, заменяющим ему Валериана, которого отняла у него война. Вообще известно, что Клавдий Готский ценил Проба и пользовался его услугами. Некоторые говорили, что они были родственниками, но независимо от этого достоинства Проба не могли не быть сильной рекомендацией при дворе государя, который и сам обладал многими. Аврелиан доверил тому же Пробу командование самым доблестным легионом своей армии, и нет ничего более почетного и лестного, чем письмо, которое он ему по этому поводу написал:

«Аврелиан Август – Пробу. Чтобы ты знал, как высоко я тебя ценю, прими командование Десятым легионом, который Клавдий поручил мне. Это счастливое войско, и, кажется, его особая привилегия – иметь командирами только будущих императоров».

Эти последние слова ясно показывают, что Аврелиан считал Проба достойным императорской власти; и, возможно, если бы не насильственная и преждевременная смерть, разрушившая его планы, он, не имея сыновей, сделал бы его своим преемником. Поэтому совсем нетрудно поверить, что Тацит предложил его, когда в сенате решался вопрос об избрании императора, а сам, будучи избран, видел в нем главную опору. Он выразил это энергично в письме, где сообщал о назначении Проба командующим всеми восточными войсками:

«Сенат, с согласия армии, избрал меня императором. Но знай, что республика держится на тебе и твоих талантах».

В том же письме Тацит обещал ему консульство. Таким образом, когда Проб достиг верховной власти, он в некотором смысле лишь вступил во владение тем, что было предназначено ему двумя предыдущими императорами, и ничего не могло быть более уместным и справедливым, чем рвение армии избрать его и сената – признать.

Первым делом он полностью отомстил за смерть Аврелиана и Тацита. Некоторые из убийц Аврелиана, участвовавшие также в заговоре против его преемника, еще оставались в живых. Проб наказал всех, кто посягал на жизнь этих императоров, но с некоторой умеренностью, не прибегая к жестоким пыткам. Я не могу поверить рассказу Зосимы, будто все эти преступники были хитростью собраны под предлогом пира, который император хотел им устроить. Эта трусливая уловка кажется мне совершенно не соответствующей столь великодушному государю, как Проб, и столь способному добиться повиновения. Он простил сторонников Флориана, считая их извинительными за приверженность к брату их императора.

Проб, не имея более соперников и будучи признан как своей армией, так и войсками Флориана, нуждался лишь в подтверждении своих полномочий сенатом. Он обратился с этой просьбой в выражениях не только скромных, но и почтительных, не ссылаясь на силу, которой располагал, и проявляя уважение к власти, даже когда мог обойтись без нее. Я приведу его письмо так, как нахожу его у Вописка:

«Отцы сенаторы, – писал он, – ничто не было более согласным с порядком, чем события прошлого года, когда ваша милость даровала миру правителя, избрав его из вашей среды, которая сама является главой всего мира, была таковой у ваших предшественников и останется у ваших потомков. Да будет угодно богам, чтобы Флориан дождался вашего решения и не присвоил себе власть, как бы по праву наследования! Будь то он или другой, кого ваше величество назначило бы, ваш приговор стал бы для нас законом. Но, вынужденный противостоять узурпатору, я получил от моей армии имя Августа, и даже самые благоразумные среди солдат покарали его узурпацию смертью. Вам судить, достоин ли я империи, и я прошу вас распорядиться так, как ваша милость сочтет наилучшим».

Стиль этого письма, который я позаботился сохранить, действительно выражает подчинение и показывает, насколько общепризнанным было то, что верховная власть по существу принадлежала сенату.

Сенат, собравшись, заслушал письмо Проба, и консул предложил обсудить его, называя Проба просто по имени, без добавления каких-либо титулов. Легко догадаться, каково было мнение сенаторов. Тысячи восторженных возгласов, полных похвал и лестных пожеланий, утвердили выбор армии; после чего Манлий Стациан, выступая первым, произнес пространную речь, в которой превознес избранного принцепса, завершив ее молитвой к богам, чтобы Проб правил республикой так же, как служил ей. Он предложил даровать ему имена Цезаря и Августа, проконсульскую власть, почетное звание отца отечества, верховное понтификатство, право вносить в сенат три вопроса для обсуждения и трибунскую власть. Я намеренно вдаюсь в эти подробности, чтобы показать, как, несмотря на хаос, вызванный множеством поспешных назначений со стороны армий, сохранялись в полной силе те же принципы управления и те же формы, установленные Августом, основателем монархии Цезарей.

Проб сделал своим правилом возрождать эти драгоценные максимы и даже расширять их в пользу сената. Он почти полностью ограничился военным командованием, предоставив сенату полную и абсолютную власть в гражданских делах. В декларации, обращенной к этому собранию, он постановил, чтобы апелляции от высших судов по всей империи поступали на его рассмотрение. Он восстановил за сенатом право свободно назначать проконсулов в народные провинции и пожелал, чтобы гражданские магистраты даже в тех провинциях, которые находились под непосредственным управлением императора, получали свои полномочия от сената. В этом, как отмечает г-н де Тиллемон, если он и отступал от буквы установлений Августа, то сохранял их дух, заключавшийся в том, чтобы оставить гражданское управление сенату, а военное – за собой. Ибо если во времена первого из императоров в провинциях был лишь один начальник, объединявший в своих руках всю власть – и гражданскую, и военную, будучи одновременно магистратом и генералом, то из истории видно, что при Пробе войска повсюду имели особого командующего, именовавшегося dux, который не зависел от губернатора провинции. Таким образом, Проб нисколько не умалял своих прав как верховного главнокомандующего, но расширял права сената, предоставляя этому собранию надзор, которого оно никогда не имело над императорскими провинциями.

Государственные нужды призвали Проба в Галлию, которая со смерти Аврелиана подвергалась набегам варваров – франков, бургундов, вандалов и других германских племен, причем, судя по всему, никто не пытался им противостоять. Эти народы не ограничивались разорением сельской местности, но захватывали города и, казалось, намеревались обосноваться в стране навсегда,